ИНТЕРВЬЮ: ПСИХОЛОГ И ПСИХОТЕРАПЕВТ МИРИ ЛЕРНЕР, AMCHA, ИЗРАИЛЬ

PresentPast

В 2019 году Мири Лернер работала на форуме PresentPast «Размышляем над прошлым для формирования будущего», во время которого психологи из Израиля и Германии передавали украинским коллегам, а также социальным работникам и волонтерам свой опыт психосоциальной помощи жертвам Холокоста и их потомкам.

Организация и идея форума принадлежала общественной организации AMCHA при поддержке немецкого фонда «Память, ответственность и будущее». AMCHA существует практически во всех крупных центрах Израиля, а также в Германии. Ее создал психолог, который сам был жертвой Холокоста из числа детей, спасшихся во время операции «Киндертранспорт».

Мири Лернер является практикующим психологом и психотерапевтом AMCHA и на протяжении 30 лет предоставляет психологическую помощь выжившим в Холокост и их потомкам в Израиле.

 

КАК ДОЛГО МОЖЕТ ПЕРЕДАВАТЬСЯ ТРАВМА? НА СКОЛЬКО ПОКОЛЕНИЙ ОНА МОЖЕТ ВЛИЯТЬ?

Мои пациенты, родившиеся в 20-е годы, — это люди с номерами на руках. Сейчас им уже за 90, но их травма передается дальше через поколения. У меня есть случаи людей, которые были травмированы, будучи молодыми, потом у них родились собственные дети, и дети перенесли эту травму внукам. Психоаналитик Рональд Бриттон, ученик Мелани Кляйн, которая в свою очередь была ученицей Зигмунда Фрейда, назвал это “Nameless dread” (безымянный страх). Можно не рассказывать о насилии, можно его активизировать в действии.

Я сама являюсь вторым поколением, семья моего деда была уничтожена в Украине. Естественно, нет ни захоронений, ни тел – ничего. Есть его дочь, моя мать. Как только она узнала, что я еду в Киев, сразу спросила номер моего самолета, чтобы следить за ним в Интернет, а также захотела узнать, застраховала ли я поездку. Ее не интересовала тематика моей поездки, а исключительно моя физическая безопасность. Такие акты и модели поведения передаются от родителей к детям, и дальше, их детям – из рода в род.

Травма запросто может передаваться третьему, четвертому поколению. Не передается она только в том случае, если у человека есть талант это прекратить, если у него есть самосознание, если он задает себе вопросы: как его поведение влияет на поколения после него? Я себе такие вопросы задаю.

 

Как проявляются последствия травмы?

Последствия травмы обычно проявляются в виде тревожности, повышенной подозрительности, чрезмерного родительского контроля. Но иногда бывают противоположные проявления. Например, человек говорит, что ничего не было, что все хорошо. «То, что было у меня – это неважно. Самое главное, что сейчас хорошо тебе, будь счастлив, все будет хорошо». Здесь работают другие механизмы защиты: отрицание, «detachment», блокирование. Это тоже правдой не является, это не реальность. Реальность соткана из разных аспектов: положительных и отрицательных. Реальность комплексна.

 

В чем специфика работы с потомками жертв Холокоста?

Те, кто пережил непосредственно, - мы их называем первое поколение – это люди, которые могут рассказать историю своей жизни и потом посмотреть на то, какие последствия эта история несет, как она влияет на их судьбу.

Работа с потомками, со вторым поколением, другая. Было очень много трудов по этому поводу написано. Например, очень известная книга Иоланды Гампель «Родители, которые живут моей жизнью», изданная в Принстоне. Есть родители, которые не отпускают о себя своих детей, пытаются их контролировать, беречь, даже когда дети этого не желают. Там речь идет о радиоактивных отношениях. Даже если человек не желает навредить, он своей чрезмерной защитой или излишним проникновением в жизнь своих детей, приносит проблему, сам того не подозревая, потому что намерения его исключительно благие.

&nb

 

Какие у следующих поколениях жертв Холокоста проявляются черты характера и отношения к жизни, поведенческие паттерны, которые требуют вмешательства?

Прежде всего необходимо их осознать. Понять и признать, что это было. И, прежде всего, дать людям возможность стать частью общества. Во время Холокоста люди ходили с желтой звездой. То есть на человеке хотели поставить галочку и не обязательно из благих соображений. Это очень печально, такой факт был в истории. Для того, чтобы человек стал частью общества опять, чтобы он понял, что общество не против него, а за ним, что оно может его защитить -- в этом есть кардинальное значение. Это на уровне общественном, не индивидуальном. Таким образом, одна из самых важных вещей, которые необходимо понять -- recognition, признание.

Мы в Израиле, в частности в организации AMCHA, стараемся организовывать клубы, чтобы люди чувствовали себя принадлежными обществу. Потому что они могут сказать: «То, что мы пережили, это никому не может помочь». Они иногда сами отдаляются от других. Нужно мешать этим процессам.

 

Как можно бороться с травмой, если она свойственна всему обществу? Необходим индивидуальный подход или существуют какие-то формы массовой терапии?

Кое-что можно сделать и на общественном уровне. Прежде всего травму очень важно признать, не замалчивать. Потому что в травме человек всегда один. Даже если он испытал ее с кем-то еще, все равно у него есть ощущение одиночества. Можно находиться в одних и тех же обстоятельствах и воспринимать все абсолютно по-разному. Самое важное -- чтобы человек не чувствовал себя изгоем, странным или не принадлежащим обществу.

А это как раз и произошло. Например, о Голодоморе я узнала только сегодня, приехав в Украину, раньше я ничего об этом не знала. Я жила в Союзе на протяжении 18 лет, и никто никогда об этом не говорил. Точно так же, как и о Холокосте, даже слово не упоминалось. Recognition (признание) – это очень важное слово.

 

Как шли процессы признания травмы Второй мировой в Израиле?

В Израиле эти процессы тоже произошли не сразу. Например, при создании государства Израиль многих людей, приехавших сюда с лагерными номерами на руках, сразу взяли в армию, очень многие погибли, потому что не умели воевать. Их в общем-то не воспринимали вначале как жертв. Молодому государству нужны были сильные люди, а не слабые, пугливые, худые, одинокие, отрешенные, травмированные. Они должны были забыть то, что у них было прежде, начать говорить сразу на иврите, забыть язык страны исхода, иногда даже поменять имена, чтобы они не выделялись. Например, человек с фамилией на идиш должен был перевести ее на иврит только для того, чтобы принадлежать обществу. Это было абсолютно нормативным требованием.

Впоследствии, когда был процесс над Адольфом Эйхманом, которого нашли агенты Моссада и который был осужден в нацистских преступлениях, начались взятия следственных показаний на процессе. И только тогда люди поняли, что можно говорить. Длительное замалчивание привело к психологическому коллапсу: очень многие были даже госпитализированы с неврозами и депрессиями. Потому что они замалчивали то, что с ними было. К сожалению, травму умолчать нельзя. Можно о ней не говорить, но у травмы своя динамика.

Хочу вам посоветовать французский фильм «Семейная тайна», реж. Клод Миллер, 2007. К сожалению, он не получил широкой известности. Там речь идет о семье, в которой отец пытается забыть о том, что у него была другая семья, уничтоженная во время Холокоста. Но его родившийся после войны сын неким мистическим образом воображает, что у него есть брат, играет с ним. Ребенок на уровне неосознанного поведения своих родителей почувствовал, что в семье что-то не так, что существует некий скрытый смысл. Поэтому травма влияет на поколения, передается из поколения в поколение, может переходить на уровень поведения, эмоциональных проявлений. Она -- как бусины без нитки. Нужна нитка и тогда все станет гораздо более реальным, нормативным. Травма требуют рассказа.

 

Как работать с травмой в обществе, в котором живут вместе жертвы и палачи?

Я думаю, что ни в одном обществе нет людей с исключительно чистыми руками. Я думаю, что и еврейское общество нет так сильно разделено по лагерям. Люди были разные. Были люди, которые за паек могли предать друзей. Об этом гораздо меньше говорилось, но в последние годы говорится все больше. В экстремальных жизненных ситуациях люди могли перейти с одной стороны на другую. Это очень больно, об этом никто не хочет знать. Я думаю, что эти вещи требуют большего понимания, большего сострадания и милосердия, чтобы понять, что никто никогда не делает ничего просто так, на все есть свои причины. Мне это легче понять как клиническому психологу. Может быть, на уровне политическом и общечеловеческом гораздо тяжелее понять, принять и простить.

 

Как это можно понять на общественном уровне так, чтобы это не переросло в агрессию?

Агрессия присутствует, потому что человек никогда не бывает просто жертвой, у него всегда есть агрессия. Человеку, который когда-то был унижен, но запер этот опыт внутри себя, нужно что-то с этим опытом делать. Например, он может вызывать агрессию у других. Это очень сложный психологический процесс, мы это называем пассивная агрессия. То есть человек может не быть агрессивным, но он может вести себя так, что все те, кто находится рядом с ним, ведут себя агрессивно по отношению к нему. Он как бы переносит свою агрессию на других. Это проекционный механизм психологический, очень непростой.

 

Как Вы считаете, можно ли применить тот опыт, который Вы накопили в своей психологической практике с жертвами Холокоста, к реабилитации других видов травмы?

Однозначно. Этот опыт абсолютно универсален. Те кейсы, которые были принесены на семинары в Украине, не касаются исключительно еврейского населения Украины. Есть один кейс беженцев из Узбекистана, которые пострадали в результате своей политической деятельности. Есть кейс деревенского мальчика, который несет в себе какую-то травму родительскую, которая может быть неясна даже самим родителям. Мои коллеги работают с палестинскими беженцами. Мы помогаем всем тем, кто испытал агрессию и пытается встать на ноги.